Face value

The mass of men lead lives of quiet desperation. What is called resignation is confirmed desperation. From the desperate city you go into the desperate country, and have to console yourself with the bravery of minks and muskrats. A stereotyped but unconscious despair is concealed even under what are called the games and amusements of mankind. There is no play in them, for this comes after work. But it is a characteristic of wisdom not to do desperate things. (Henry D. Thoreau).


Мне было восемнадцать, когда я понял, что вещи могут радовать, но принести счастье они не в силах. Я понял это достоверно, как в раннем детстве убедился в невозможности летать. Это знание оставалось со мной всегда: в поисках предельных смыслов, и в напрасных попытках запереть его в тёмном чулане забвения. Долго верить в справедливость поговорки о журавле и синице не получалось, поэтому в гонке за земными благами я оставался и остаюсь нерадивым разгильдяем. Со знаменитым положением Протагора «Человек есть мера всех вещей» можно не соглашаться, но в том, что ценность вещей определяется человеком, сомневаться невозможно. На необитаемом острове золотые монеты Робинзона Крузо становятся бесполезными кусочками металла, а в мире, созданном вывернутым гением Луиса Бунюэля, Библия спасает людям жизнь в качестве топлива для костра.

Мысль об эфемерности земных благ стала догмой во всех религиях. Она известна каждому, и даже за вычетом всех скептиков, её разделяют сотни миллионов людей, понимающих, что жизнь не стоит превращать в шоппинг-марафон.

До этого места всё просто. А дальше ... для чего она, жизнь? Ay, there’s the rub! Непонятно. Добрые люди, утверждающие, что им известен ответ, не могут им поделиться. Есть вещи, которые можно увидеть, но нельзя показать. Мы можем лишь им поверить.

Счастье и радость в словарях - синонимы, это справедливо в быту, но различно в созерцании. Радость - телесное чувство, счастье - состояние души. Радость приходит, счастье обретают.

Чьему взору открыто невидимое - единицы. Вечных непосед, гонимых вслед за визионерами тоской, больше, и они вместе, «толпою, врозь и парами» бредут куда-то, исчезая за горизонтом.

Что остаётся делать тем, кто не решившимся отправиться следом? Единственная альтернатива поискам Синей Птицы - есть, есть и есть? Прав Кьеркегор, поставив вопрос ребром, или отказ от претензии на святость не причина пускаться во все тяжкие?

Был у меня приятель - бизнесмен средней руки, сообразительный, в меру вороватый, не отказывавший себе ни в каких удовольствиях. Однако в жены ему досталась религиозная девушка, и столкновение двух мировоззрений поставило проблемы, о которых он раньше не думал. Долетевшим до меня отзвуком его размышлений о смысле жизни стало высказывание, что после смерти отвечать за свинство не хочется, но, если Бога нет, отказ от естественных радостей нелеп: «Там ничего нет, и тут всё упустишь». При всём очаровательном простодушии этот подход к проблеме абсолютно рационален - на языке бизнеса он называется упущенной выгодой. Всё же я думаю, что альтернативой святости может быть не только весёлое свинство. Лучшую часть земных радостей нельзя купить за деньги. Закат, природа, музыка, искусство, шелест листьев, братья наши меньшие и человеческое общение.
О нём и пойдёт речь.

* * *


Две фундаментальные проблемы: одиночество и смерть. Бытие и небытие. Одиночество отшельника, странника, Робинзона - не вполне одиночество. Отшельник - с Богом, странник - со Вселенной, Робинзон - с докучными заботами. По настоящему одиноки приговорённый к смерти и утративший последнюю надежду неизлечимо больной. Одиночество - бытие перед лицом небытия.

Любовь и дружба дают возможность прорваться сквозь стену отчуждения и увидеть в другом не помеху, угрозу или вещь, но живую душу.
Любовь мужчины и женщины отягощается страстью; любовь к родным - долгом, к Богу и к братьям нашим меньшим - неравенством. Дружба равна себе самой, и люди в дружбе равны. Их называют друзьями.


Иногда они приходят во снах - друзья моего прошлого. Иногда я внезапно вспоминаю их наяву. Обрывок разговора, силуэт в толпе, улыбка, забытый запах... а иногда они просто приходят - без предупреждения, и я стараюсь сдержать реальность, вторгающуюся в перетекающие друг в друга воспоминания и сны.

С кем-то развела судьба, с кем-то ссора или обида. Иногда дружба остывает и тускнеет сама, как пепел костра. Кто-то покинул этот мир навсегда.

Я не принадлежу к людям, помнящим обиды годами. Нет среди бывших друзей человека, которого я предпочёл бы не видеть. Я ценю друзей. Друзей ... А бывших друзей? Тех, из воспоминаний - несомненно. Но тогда они не были бывшими. Они были просто друзьями. Настоящими. А теперь?

Пятиминутное знакомство превращает детей в приятелей, товарищей, друзей.
В юности мы утрачиваем этот дар. Можно годами общаться с соседями, коллегами, сослуживцами, оставаясь знакомыми. Умение мгновенно обретать друзей сохраняют единицы избранных и - алкоголики. Но для последних дружба опосредована.

Я редко знаю наперёд, что принесёт встреча с друзьями прошлого. Когда появились соцсети, я встречался с одноклассниками и однокурсниками. Не жалею - было весело, мы рады были видеть друг друга, но больше я на встречи не ходил ... Я любил их за прошлое - своё и их - оно было хорошим, но ключевое слово тут - «было».

Но иногда я знаю заранее: посидим, поговорим и разойдёмся, дежурно пообещав созвониться. Традиционное объяснение отчасти справедливо - разошлись во взглядах, вкусах, мировоззрении, но чаще дело не в этом. Ткань человеческих отношений, подобно отрезанной конечности, ограничена в сроке регенерации: то и другое можно вернуть, пока не началось омертвение. Есть и существенная разница: лимит времени для медицинской операции определён, тогда как относительно человеческих чувств он всякий раз индивидуален.

Память о прошлом поднимает уровень ожиданий. Хочется, чтобы вопреки закону времени прошлое слилось с настоящим, но ... перед тобой нормальный, хороший человек со своей судьбой и общими воспоминаниями, что дороги обоим, доброжелательный, приятный, но - чужой. Бывший. И я говорю себе: «Это надо было делать раньше».

Предопределённости нет: пару раз «всего» или «целых» - кому как нравится - друзья прошлого возвращались в мою жизнь, будто мы расстались не много лет назад, а вчера, и прошедшие годы ничто не изменили. Лимит времени не сработал.

«Не мешайте увядшим листьям опасть» - красивая фраза. И, безусловно - верная.

Но есть маленький мальчик, упорно поливающий сухое дерево из лейки.

Smoke on the water


Smoke on the water. Deep Purple.

Прибыли мы ​всѣ​ въ городъ славный Монтрексъ
Что озера Женевскаго на ​бреге​
Извѣстномъ красотой расположился
Сыскать ​заране​ мѣсто, гдѣ удобно
Намъ музыку свободно прописать
Запасъ же времени былъ невеликъ ​вельми​
​Францискъ​ ​фамильей​ ​Заппа​ вмѣстѣ съ Мамой
Неподалеку въ час тотъ находился
Тутъ озорникъ безвѣстный безразсудный
Спалилъ ​феатръ​ до самой до земли.

Дымъ разстелился надъ водою
Поднялось пламя въ небеса.

А съ онымъ и кабакъ сгорѣлъ игорный
Обрушившись съ ​зѣло​ ужаснымъ шумомъ
И ​Франки​ ​Клаудъ​ бѣгалъ взадъ впередъ
Чадъ малыхъ уберечь стремясь отъ лиха.
Дымъ разстелился надъ водою
И стало не видать ни зги.
Когда жъ угасъ огонь и стало тихо
Искать иное мѣсто приступили
​Донеже​ времени въ запасѣ не осталось
А слѣдствіемъ тому намъ стать грозили
Изрядны неустройства и долги.

​Нашедъ​ же постоялый дворъ ​невзрачный​
Пустой ​притинъ​ въ холодномъ ​неустройствѣ​
Но всё жъ съ телѣгой славныхъ ​Роллингъ​ ​Стонсовъ​
Для ​музыкъ​ ​прописанія​ пригодной
Воспользоваться ​темъ​ не ​приминули​.
Немного малыхъ красныхъ огоньковъ
Полати ​старыя​ и узкіе весьма
Однако жъ мы управились изрядно
И знаемъ, не забудемъ впредь сіе:

Дымъ, что стелился надъ водою
И пламя устремленно въ небеса.

"Лето" Кирилла Серебренникова


Современные рекламные издания, желая расширить аудиторию, предлагают набор дефиниций на любой вкус и одаривают нас удивительными жанровыми характеристиками вроде "музыкально-биографическая трагикомедия-боевик с элементами эротики и чёрного юмора". Первоначально свобода определений торжествовала в афишах и телепрограммах, но впоследствии эпидемия щедрости распространилась на редакторов и критиков, не имеющих непосредственного отношения к рекламе, и проникла в справочники и энциклопедии.

"Википедия" жанровое своеобразие фильма Кирилла Серебренникова "Лето" ограничила тремя характеристиками: музыкальный фильм, фильм-биография, драма.

Любители музыки найдут здесь много песен; поклонники Цоя, Гребенщикова и Науменко увидят их среди действующих лиц, а ценители драматического киноискусства сосредоточатся на личных и социальных коллизиях героев.

Первое из определений не оспаривает никто.

Второе вызвало немало нареканий, прежде всего со стороны некоторых прототипов персонажей фильма.

Произведение, герои которого носят имена реальных людей, должно безупречно интерпретировать их характеры в любых, в том числе гипотетических ситуациях. "Школьный роман" Виктора Цоя и Натальи Науменко — реальный или нет — на фоне знаменитой в рок-культуре триады "секс, наркотики, рок-н-ролл" выглядит почти невинно. Но только почти: приверженность доктрине не освобождает от "человеческих, слишком человеческих" чувств и реакций, и хорошие отношения героям удаётся сохранить вопреки ситуации.

Collapse )

Профессионалы и парадоксы восприятия.

«Это не нравится мне». — «Почему? » — «Потому, что я не дорос до этого». Ответил ли так когда-нибудь хоть один человек?
Фридрих Ницше «По ту сторону добра и зла»

Несколько месяцев назад я увидел запись программы BBC “Look of the week” с участием Роджера Уотерса и Сида Барретта.

Немолодой телеведущий счёл музыку Pink Floyd монотонной, выразил опасение, что её излишняя громкость может стать причиной невосприимчивости слушателей к таким формам, как струнный квартет, сказал, что сам он слишком большой музыкант, чтобы она ему понравилась, и что его терпения хватило всего на несколько секунд. Ответы собеседников не произвели на него впечатления, и, завершая программу, он вынес предрешённый приговор (он использовал именно этот судебный термин): прозвучавшее (Pow R. Toc H.) есть «регресс к детскости».

Четырьмя годами ранее Никита Богословский (советский композитор, автор песни «Тёмная ночь») написал статью «Из жизни „пчёл“ и навозных жуков», в которой он обвинил The Beatles в абсолютной неспособности петь и предрёк им полное забвение через полтора года.
Эта статья стала наиболее памятным произведением в его творческом наследии.
Энтузиазм, с которым был написан текст, свидетельствует — советский композитор оказался глух к гениальным мелодиям ливерпульцев.

Подобных статей и интервью было немало по обе стороны железного занавеса, но, если советские музыковеды могли приписать проникновенную глубину своей критики догмам марксистской идеологии, их западные единомышленники такой возможности не имели.

Полвека спустя мы знаем, что влияние рок-музыки на культуру оказалось огромным. Среди современной интеллектуальной элиты, вероятно, ещё сохранились индивидуумы, никогда не слушавшие эту музыку. Однако, отыскать их сегодня немногим легче, чем тилацина. Существенно больше тех, кто не осознаёт, либо не готов признать такое влияние. С другой стороны, Нобелевская премия по литературе 2016 Бобу Дилану стала историческим маркером, после чего совершенное отрицание достоинств рока в околоинтеллектуальных кругах перестало быть престижным.

В 1967 году ведущий программы “Look of the week” этого не знал и вряд ли мог предвидеть.

Случай типичный. Такая реакция большинства культурных и образованных людей настолько предсказуема, что обычно не вызывает интереса. Так было, есть и будет. Большая часть человечества озвучивает стереотипные взгляды своей среды и эпохи, дабы максимально комфортно ощущать себя в привычном социальном окружении. Порождённая в юности инстинктивной мимикрией шкала ценностей со временем коснеет и оборачивается консерватизмом мышления.
Я ограничился бы этим объяснением, если не ведущий программы. Его звали Ганс Келлер, он действительно вырос на музыке струнных квартетов, получил отличное музыкальное образование и создал невербальный функциональный анализ.

Любое образование со временем устаревает. При этом обратной стороной его высокого качества зачастую становится банальный снобизм: человек ощущает себя носителем передовых взглядов и знаний, и по инерции продолжает считать себя таковым, игнорируя изменяющуюся реальность. Людей, выносящих суждения исходя из раз навсегда сложившихся схем, и неспособных пересмотреть их ни при каких обстоятельствах - подавляющее большинство, причём представители «культурных слоёв общества» в целом ригиднее «простого народа», ибо реже допускают, что им - образованным и продвинутым, что-то может быть непонятно. Под давлением авторитетов вроде Нобелевского комитета, они иногда могут сделать исключение, но усомнится в собственных схемах — почти никогда.

Фрэнк Заппа произнёс фразу, ставшую афоризмом: «Писать о музыке всё равно, что танцевать об архитектуре». Невербальный функциональный анализ был первой и, насколько мне известно, уникальной попыткой анализа музыкальных произведений музыкальными же средствами. Эксперимент нельзя назвать успешным: он сохранился лишь как исторический казус. Однако сам факт его появления характеризует автора, как человека, стремящегося подняться над стереотипами.
Тем существеннее понять, почему ему это не удалось.

Сталкиваясь с новым и непонятым, людям свойственно превращать его в знакомое и понятное, соотнося по аналогии с устоявшимися представлениями. Так ребёнок, впервые увидев летучую мышь, считает её птицей. В этом нет ничего плохого, напротив, установление сходств и различий нового объекта с уже известными — одно из важнейших средств познания. В зависимости от количества выявленных релевантных признаков и способности выстроить их иерархию и систему отношений идентификация оказывается более или менее обоснованной, а при её невозможности пересматривается парадигма представлений. То есть, должна пересматриваться, однако открытость и гибкость плохо совместимы со снобизмом: этот тип мировосприятия не допускает непонятного - хотя бы в профессиональной области. Система представлений сноба может быть очень развитой, продуманной и сложной, но мало способной к структурным изменениям.
Любой сноб считает себя профессионалом. Для рассматриваемой ситуации достаточно такой убеждённости, независимо от того, соответствует она реальности, или нет. Важнейшие качества профессионала — максимально быстрое реагирование на вызов при минимальном количестве ошибок имеют следствием рефлекторность реакции и уверенность в собственных силах. Первая приобретается в результате длительной тренировки и плохо сочетается с размышлениями, вторая становится основой самоуважения, при котором любая ошибка в сфере профессиональной компетенции воспринимается предельно болезненно. Считается, что профессионализм начинается тогда, когда завершается ученичество; ученик не может быть профессионалом, и наоборот. Эти убеждения действуют на систему представлений человека, как гончарная печь на глиняное изделие — она утрачивает пластичность и каменеет. Человек теряет склонность к рефлексии и признанию собственных ошибок, становится самоуверен и глух к чужому мнению. Чем быстрее такой человек реагирует на ситуацию, чем реже совершает ошибки, чем выше его профессионализм, тем менее он способен меняться. «Когда дерево растет, оно нежно и гибко, а когда оно сухо и жестко, оно умирает».

Многозначность слов — одна из важнейших причин недоразумений. Поэтому замечу, что под «профессионализмом» за исключением случаев, специально оговорённых, в этом тексте разумеется вышеописанный вариант понимания, ибо в подавляющем большинстве случаев именно его имеют в виду люди, декларирующие свою принадлежность к профессионалам.

Мы едва ли в праве предполагать, что представители определённой профессии в целом скромнее или самоувереннее представителей другой. Относительная лёгкость признания ошибок определёнными специалистами объясняется, по-видимому, не их личными качествами, а очевидностью — сапёру трудно оспорить неверное решение. Ошибка шахматиста, «зевнувшего» мат в три хода, не так трагична, и очевидна только для игроков, способных к минимальному просчёту вариантов, что даёт возможность «сохранить хорошую мину при плохой игре», столь важную для людей, относящихся к собственной репутации с особым пиететом.

Сфера художественного творчества в целом находится за гранью надёжной оценочной верификации. Не существует наглядных критериев, опираясь на которые можно доказать, что музыка Led Zeppelin или Моцарта лучше песен Юрия Лозы. Проблема осложняется тем, что профессионализм, понимаемый как набор знаний и навыков, необходимых для достижения определённой цели, сохраняет своё значение и здесь. Разница в том, что качество художественного творчества принципиально не сводимо к технике исполнения.

Профессионализм футболиста без остатка разложим на набор технических умений: ведение мяча, скорость бега, силу и точность удара, умение вовремя открыться и отдать пас и т. п. Обладающий ими в наибольшей мере становится лучшим из профессионалов, точнее — просто лучшим, «профессионалом» в этом контексте — плеоназм. При таком подходе посредственность, талант и гениальность различаются только статистически: соотношением успешных и неудачных технико-тактических действий, демонстрируемых одним и тем же человеком на протяжении достаточно долгого времени. Технические недостатки, ошибки и оплошности очевидны прежде всего для коллег-профессионалов и остаются для большинства из них единственным критерием качества.
Сказанное справедливо относительно профессионализма вообще.
Тренированный слух музыканта-профессионала без усилий, почти рефлекторно отмечает особенности исполнительского мастерства: скорость, размер, чистоту игры, и если коллега может играть тридцать вторыми, не гоняет исключительно по пентатонике, всегда предельно точен и т. д. уважение к его профессионализму кристаллизуется в вывод — это хороший музыкант. А поскольку остальная публика воспринимает мнение профессионалов как экспертное, оно оказывает огромное влияние на оценку музыки в целом.
В этом кроется источник классического противоречия и банальной ошибки. Подобно собранным в единую команду лучшим спортсменам музыканты-виртуозы гарантированно давали бы отличный результат, если все и всегда исполняли одно и то же произведение — так футболисты играют в одну и ту же игру. Но, поскольку музыканты из Beatles исполняли "Roll over, Beethoven” и "Rock-n-roll music”, а их ровесники из коллектива Иосифа Кобзона — песни «Современный рабочий» и «Не расстанусь с комсомолом», то качество итогового продукта оказывается принципиально различным.
Я готов согласиться с Петром Подгородецким в том, что в коллективе Кобзона (и сотен других, ему подобных) играли великолепные профессионалы, значительно превосходившие технической оснащённостью, например, музыкантов Beatles, особенно раннего периода. Суть в том, что техника и профессионализм играют в художественном творчестве роль второстепенную и вспомогательную, даже если речь идёт исключительно об исполнительском мастерстве. Немало гитаристов играли и играют чище, быстрее и замысловатее Джими Хендрикса, что не мешает последнему уже полвека оставаться лучшим.

Своеобразное «гипостазирование» техники исполнения для многих профессионалов неизбежно не только потому, что она для них — главный источник самоуважения, но и поскольку эстетическое восприятие произведения им недоступно, как не парадоксально на первый взгляд это утверждение.
Очевидно, что вкусы музыкантов симфонического оркестра существенно разнятся, и, исполняя очередное произведение, одни из них любят его больше, другие меньше, а третьи не любят совсем.
Это не означает, что нелюбимое произведение сыграно этими исполнителями плохо. Музыканты — лишь инструмент для воплощения чужого замысла и попадают в определённый коллектив, только убедив его руководителя в соответствии некоторым стандартам качества. Здесь профессионализм вновь уравнивает музыкантов со спортсменами, переходящими из команды в команду, и играющими против некогда любимого клуба в составе его главных оппонентов нисколько не хуже, чем наоборот. Остранёность для профессионала — одно из обязательных качеств - уместно вспомнить отношения врача и пациента, или актёрское мастерство, позволяющее профессионалу играть отвратительных ему персонажей не хуже, чем вызывающих восхищение. При этом, едва ли актёр в силах хорошо сыграть человека, характер и логика поступков которого ему совсем непонятны, тогда как музыканты играют недоступную им музыку вполне успешно.

Люди не любят признаваться в том, что им что-то не понятно, даже если речь идёт о вещах, не имеющих отношения к сфере их интересов. Признание профессионала в непонимании чего-то, имеющего отношение к его специальности — вещь совершенно уникальная (см. эпиграф). Однако, при всей справедливости наблюдения, сделанного немецким философом, люди, ценящие правдивость и честность выше собственных амбиций и профессиональной репутации всё же изредка попадаются. Возвращаясь к музыке группы, с суждения о которой начался этот текст, трое из сессионных музыкантов, в разное время с ней сотрудничавших, говорили: “I don’t understand their music” (что, впрочем, не помешало им превосходно справиться со своей работой).

Здесь мы подходим к сути проблемы. Музыкантами (ограничимся этой профессией) становятся не только из любви к музыке. Семейная традиция, рекомендация специалиста, обратившего внимание на отличный слух и длинные пальцы, желание завоевать сердце одноклассницы или быть похожим на увиденных по телевизору модных парней с гитарами, стремление к богатству и славе и тому подобные «приземлённые» причины предопределяют выбор едва ли реже, чем «святая к музыке любовь». Любого из вышеперечисленных мотивов достаточно, чтобы при наличии минимальных способностей, завершив обучение, сотни тысяч девочек и мальчиков овладели необходимым набором технических навыков и стали профессионалами.
С другой стороны, далеко не все люди, способные оценить эстетические, а не только формальные достоинства музыкальных произведений, выбирают своей профессией музыку. Мы в праве думать, что восхищение гармонией звуков увеличивает долю таких ценителей среди профессиональных музыкантов на NN%, но предположение, что все профессионалы от музыки относятся к их числу, будет неправомерным обобщением.

Музыка (и искусство вообще) создаётся не для профессионалов, а для людей, способных её оценить.

Знающие о признаниях Дорис Трой, Лесли Данкан и Энди Бауна (те самые сессионные музыканты из Pink Floyd) не станут интересоваться их мнением о музыке группы. Но сотни их коллег, чьей профессиональной чести довлеет максима «Noblesse oblige», не в состоянии удержаться от произвольных оценок.
Этим принципом исчерпывается содержание критики Ганса Келлера.

Следует, однако, помнить, что произвольность эстетических суждений может быть как лукавой, так и искренней. Причина неразличения смыслов — уже упомянутая многозначность слов. Человеку могут нравиться разные вещи. Но «нравятся» они тоже по-разному. «Одному нравится арбуз, другому — свиной хрящик». «Симпатия» к той или иной пище мотивирована, по-видимому, физиологическими особенностями организма. Предпочтение одного цвета радуги другому при идеальном условии эксперимента произвольно.
Когда говорят: «Мне нравится музыка Филиппа Киркорова», глагол «нравится» употребляется либо в одном из двух вышеприведённых значений, либо каком-то очень к ним близком. Относительно этой разновидности музыкального продукта иная реакция человеческой природой не предусмотрена.
Музыка Pink Floyd или Рахманинова «нравится», в ином смысле, ибо способна вызвать у слушателя «совершенно особое от всех других, чувство радости и единения душевного с автором и другими слушателями». Это последнее значение глагола «нравится» не отменяет и не упраздняет предыдущих его значений, и для людей, в принципе незнакомых с подлинным эстетическим переживанием (а таких, по мнению автора цитаты — подавляющее большинство) сохраняется возможность оценивать произведения искусства как кулинарные блюда или цвета радуги. Они никогда не испытывали цитированного выше чувства и поэтому искренне принимают за него другое, выражаемое тем же глаголом.
Такой подход отменяет критерий компетентности: критик обретает право и полное основание судить об всём и при этом искренне изумляться непонятливости некоторых коллег. Подобных критиков — тьмы, в искусстве, как в политике, разбираются все, но особенно их много среди критиков профессиональных, где, усвоив технику написания статей, книг и диссертаций, они чувствуют себя наиболее вольготно. Благодаря им оказалось возможно появление авангарда, постмодернизма, восхищение «Фонтаном», «Чёрным квадратом», поеданием собаки-корги и т.п.
Что касается «лукавых» критиков - им приходилось испытывать цитированное выше ощущение и они знают, с чем сравнивать, но поскольку его проявление — вещь капризная, непроизвольная, а противостоять социальному конформизму способны немногие, они восхищаются заодно с авторитетными для них людьми и скрывают свой восторг, если их окружающие негативно отзывается по тому же поводу.

Сказанное относится по преимуществу к художественному творчеству в его высшей форме. Остаётся понять, почему суждения профессионалов часто оказываются несостоятельными даже относительно исполнительского мастерства.
Юрий Лоза привлёк к себе внимание, упрекнув в техническом несовершенстве музыкантов Rolling Stones и Led Zeppelin. Я не знаю, заявлял ли он где-либо это прямо, но, насколько я могу судить, смысл его критики сводился к тому, что вещи, записанные этими группами, можно улучшить, сыграв их чисто и на хорошо настроенных инструментах. Например, если их сыграют музыканты из коллектива Кобзона. Я не думаю, что Лоза и Подгородецкий когда-либо скажут такое прямо - по очевидным причинам. Но пафос их высказываний имеет своим следствием именно это умозаключение.
Следует оговориться, что Led Zeppelin и Rolling Stones записывали преимущественно вещи собственного сочинения, выступая в роли исполнителей и композиторов одновременно. Трудно представить, что каким-либо другим музыкантам, даже самым профессиональным в мире, удалось бы сыграть их вещи лучше авторов. Изредка такое случается, но техническое мастерство не имеет к этому никакого отношения. Такой результат возможен, если исполнитель, проникшись авторским чувством и замыслом, выступает в роли соавтора. Люди восторженные называют эту способность вдохновением. Это, а вовсе не техническая оснащённость есть вершина исполнительского мастерства. Чтобы его достичь, исполнитель должен понимать исполняемое произведение и разделять чувства автора. Точнее, не быть профессионалом. Иначе — никак.

Композиторы, авторы, дирижёры — люди, ответственные за результат, тем не менее, часто сотрудничают с профессионалами, не понимающими и не чувствующими исполняемую музыку. Первые, предлагая работу, обычно вообще не интересуются отношением нанимаемых к исполняемой музыке. Им достаточно услышать несколько фрагментов в исполнении кандидатов. Положительное решение необязательно свидетельствует о признании таланта потенциального участника проекта, но несомненно говорит о том, что работодатель знает, как использовать услышанные звуки.
Музыкальное произведение — это гармонически организованные чередования правильных звуков и пауз, безошибочно расположенных во времени и способных выразить авторский замысел. Такие звуки необязательно извлекаются с помощью музыкальных инструментов. Это может быть собачий вой с "Seamus”, стук и бой часов с "Time”, звон монет с "Money” и десятки иных издаваемых самыми неожиданными предметами звуков, которые музыканты Pink Floyd, прежде всего Роджер Вотерс превращали в музыку. При таком, сугубо функциональном подходе понимание источниками звука исполняемой музыки не только не требуется, но в некоторых случаях совершенно невозможно.
Есть замысел и есть инструменты и средства его воплощения. Чем яснее и конкретнее автор замысла представляет себе конечный результат, тем меньше свободы у исполнителей. Точно также некоторые театральные и кинорежиссёры видят в актёрах только механизмы.

Подводя итоги, мы вынуждены согласиться с тем, что мнение профессионалов, столь ценное относительно эмпирически устанавливаемых признаков, по праву обладает верховным авторитетом там, где содержание явления без остатка разложимо на такие признаки, и заведомо ущербно относительно явлений, не исчерпываемых «химическим анализом» и «бухучётом».
Безусловно, ничто не мешает профессионалам, или, выразим эту мысль точнее — людям, обладающими профессиональными навыками, выйти за рамки специфических стереотипов и снизойти или воспарить -кому что нравится - к «человеческой, слишком человеческой» оценке произведения искусства. Не мешает в том случае, если они обладают эстетическим чувством, независимым от «рассуждения и изучения», а в этом отношении профессионалы ничем не отличаются от остальных людей.

Диалектику восприятия можно проиллюстрировать следующим примером.

Брожу ли я вдоль улиц шумных,
Вхожу ль во многолюдный храм,
Сижу ль меж юношей безумных,
Я предаюсь моим мечтам.

Для ребёнка или человека, невосприимчивого к поэзии, это набор слов, каждое из которых более или менее понятно, а вместе они интересны и забавны тем, что зарифмованы и организованы ритмически — как в детских считалках. Версификационной технике можно обучить каждого нормального человека.
Профессионал — филолог отметит, что прилагательное «безумный» в данном контексте употреблено в значении, отсутствующем во всех словарях русского языка, то есть неверно. Это совершенно то же самое, что критика Лозой Джимми Пейджа.
«Простой» ценитель поэзии испытает от этих строк производимое искусством чувство «вполне определённое, и ясно отличающееся от любого другого», и вряд ли обратит внимание на «ошибку».
И только обладающий эстетическим чувством профессионал, оценив великолепие стихов, обратит внимание на то, что формальная ошибка не просто уместна, но попытки её исправить ослабили бы или разрушили магию четверостишия.
Так «ошибаются» гении.

Парадигма значимого отсутствия.

В отличие от драмы трагедия не ограничивается констатацией случая как факта нашего бытия, но возводит его к закономерности иного порядка.

WISH YOU WERE HERE

В современной англоязычной песенной культуре роль текста второстепенна. Он призван обозначить привычные эмоции или рассказать совсем простую историю, дабы занять воображение слушателя. Тема обычно подаётся «в лоб», без претензии на образность, и авторы не утруждают себя литературной отделкой.

Мелодия и бумага предъявляют к слову разные требования, рассказ о которых потребовал бы отдельной статьи; замечу лишь, что плохой текст для хорошей музыки не столь разрушителен, как плохая музыка (и исполнение) для хороших стихов; стоит вспомнить «Подмосковные вечера» с одной стороны, и многочисленные покушения российских поп-исполнителей на классическую поэзию с другой. 

Collapse )

Константиново

Сначала был песенник.

Сшитый из пары общих тетрадей в клеточку, он сохранил лишь половину красной коленкоровой обложки, но листы были целы, почерк — крупный и чёткий, иногда появлялись заголовки и даже имена авторов. Ко мне он попал, пройдя как минимум ещё через одни руки, и имя переписчика-составителя мне неизвестно до сих пор. Это был типичный для своего времени дневник подростка на рубеже взрослой жизни на ощупь ищущего «своё».
Тексты: песни, стихи, афоризмы были разного качества от совершенно беспомощных и банальных до довольно хороших; общими оставались простота, искренность и неангажированность официозом.

Мне - четырнадцать. Я листал эту довольно толстую «книжку», исписанную синей шариковой ручкой, читал тексты знакомых и незнакомых песен; взгляд скользил по строкам «Сиреневого тумана», «Иволги», какого-то стихотворения Евтушенко, душераздирающей поэмы «Медальон» и с разбегу погрузился в неизвестные мне тогда строки:

Устал я жить в родном краю
В тоске по гречневым просторам
Покину хижину мою,
Уйду бродягою и вором.

Стихи я читал и раньше, учил наизусть, но приобщиться таинству поэзии на школьных уроках было столь же трудно как наслаждаться запахами июньского леса в противогазе, а те сказки и поэмы, что я открывал по собственному желанию, вроде «Руслана и Людмилы» или «Конька-Горбунка», увлекали преимущественно сюжетом и живописью событий; будь они написаны прозой, я, наверное, получил бы не меньше удовольствия.

Весной и солнцем на лугу
Обвита жёлтая дорога
И та, чьё имя берегу
Меня прогонит от порога.

В этот момент совершенно неожиданно произошло нечто, навсегда изменившее мою жизнь: ряды привычных и таких понятных букв, слогов и слов будто расступились, и я подобно Лионелю Уоллесу увидел волшебный мир, открывающийся «за» и «по ту сторону» всех словарных значений; мир, словами создаваемый и парадоксальным образом неописуемый ими.

В песеннике были также «В том краю, где желтая крапива» и ещё один ранний стих того же автора.

Ошеломлённый, я спешил поделиться с друзьями. С ними не было ни социальной, ни поколенческой дистанции, я всегда понимал их, они — меня. Это было чертовски важно, и я торопился приобщить их этой радости.
Меня заинтересованно выслушали, прочитали стихотворения самостоятельно, сказали что-то вполне доброжелательное, но неуловимые особенности реакции подсказывали, что моего энтузиазма не оценили: друзья не выделяли этих текстов из остальных.

Тогда я ещё не знал, что есть вещи, которые можно увидеть, но нельзя показать.


Прошло два с половиной года. Мир казался понятнее, привычнее и проще, но длинные тени прежних снов и ощущений напоминали о невозвратном и далёком.


Лето, утро, июль. Нас трое: Митяй, Серёга Котин и я в электричке на Голутвин. В карманах по пачке сигарет, спички и рубля четыре с копейками.
Мы едем в Константиново.
Не берусь судить, в какой мере нас позвала в дорогу любовь к поэзии, в какой — жажда новых впечатлений и тяга к приключениям - порой они неразделимы.

Через час мы в Голутвине. Пересаживаемся на рязанскую электричку, и ближе к Луховицам замечаем контролёров.  Сразу «засыпаем», нас вежливо, но настойчиво возвращают из мира грёз. Первым «проснулся» Митяй. Он растопыренной ладонью откинул чёлку со лба и с виноватым видом произнёс:

- Вы понимаете, там, в Голутвине, на нашей платформе касса не работала, а если мы пошли за билетами на противоположную, опоздали бы на электричку.

Не помню, насколько оправдание соответствовало реальности, возможно, мы просто решили сэкономить на транспортных расходах, но бригада контролёров оказалась вполне миролюбивой, нас не оштрафовали, не высадили, мы лишь оплатили проезд и продолжили путь. Вышли в Рыбном.

В то время государство ещё не забыло о том, что «Есенин — кулацкий поэт», 30 лет находившийся под негласным запретом, и паломничество в Константиново оставалось по-преимуществу уделом энтузиастов. Обычный рейсовый автобус, горбатый асфальт до Кузминского, дальше, налево - пара километров почти просёлка, и только в конце маршрута рядом с остановкой неброский щит с надписью: «Здесь родился русский поэт Сергей Есенин». Редко когда упоминание национальности бывает столь уместно.

Поместья Толстого или Тургенева трудно обойти за несколько дней. После Есениных остались несколько соток земли, изба да амбар. Пары часов оказалось достаточно, чтобы осмотреть всё вместе с домом Лидии Кашиной (Анны Снегиной) и купить недорогие сувениры. В то время туристический бизнес только начал осваиваться на местности, и Константиново оставалось почти тем же, каким было при поэте. До автобуса ещё уйма времени, мы поели в недавно открывшемся ресторанчике для туристов, и побрели по окрестностям.

Всё было узнаваемо — есенинские строки одушевляли окружающие поля, леса, дома, деревья, дорогу, реку... «Изба крестьянская, хомутный запах дёгтя...», - это же здесь. «Оловом светится лужная голь» - это про эту ухабистую дорогу. «Слухают ракиты посвист ветряной» - так вот же они. Это про них, про эти самые. «О, Русь — малиновое поле, и синь, упавшая в реку,-" так всё и есть, если встать у обрыва над голубой лентой Оки. И — стоит забыть эти строки, и перед глазами обычная рязанская деревня, каких здесь сотни. Потом я узнал, что об этом писал побывавший здесь лет за 15 до нас Солженицын.

Мы прошли по селу, выбрались за околицу, повалялись в густой траве, спустились к реке, вернулись, поболтали с местной девчонкой, и стали ждать автобус. Длинный июльский день медлил, неугомонный индюк (канка на местном наречии), время от времени раздувая гребень и гневно булькая, бранил кого-то незримого для нас, или просто жаловался на тяжкую индюшачью долю, Серёга его передразнивал, скрашивая минуты ожидания. Наконец появился транспорт. Вышли вновь в Рыбном, в надежде перехватить уже отправившуюся из Рязани электричку, но не успели. Следующую ждали долго — часа полтора. Не знаю, как сейчас, а раньше после Голутвина станционные платформы лежали прямо на земле.
Мы сидели на старой крашеной лавочке, курили и слушали, как местные железнодорожники решают какую-то локальную проблему. Переговоры велись через металлические громкоговорители-колокольчики на столбах. Всё закончилось классическим «Твою мать!», многократным эхом укатившимся вдоль рельсов навстречу заходящему Солнцу.

Обратно ехали на последней электричке. Народа было немного, парень лет на пять старше стрельнул закурить и, льстя нашему самолюбию, разговорился с нами «за жизнь». В верхней части входных дверей тогдашних электричек были небольшие незастеклённые окна. Митяй и Серёга поддерживали диалог, а я, высунувшись наружу, вдыхал плотный ночной воздух, насыщенный запахами полей и нагревшихся за день деревянных шпал, смотрел, как проплывают тёмные контуры домов, мелькают редкие фонари, проносятся, громко стуча и толкая в бок нашу электричку встречные поезда, как прожектор нашего локомотива выхватывает из тьмы зелёные кроны, стропила мостов, оранжевые стволы сосен, полосатые перекладины шлагбаумов с мигающими красными лампочками, и ни о чём особенном не думал.

Гамлет

Мой личный рабочий критерий отличия искусства лёгких жанров от серьёзного прост: если, скажем, "Кавазскую пленницу", случайно увидев на экране, можно смотреть с любого эпизода, и можно в любое время оторваться от происходящего, то "Назарин" или "Патер панчали" требует настроения, сосредоточенности и внимания.

Последнее касается всякого классического и вообще глубокого и серьёзного произведения, общение с которым не только наслаждение, но и труд, требующий полной самоотдачи, без которой любая реакция на увиденное, услышанное или прочитанное окрашивает суждение глупым высокомерием автора, полагающего, что он "и так легко во всём разобрался".

"Гамлета" я не перечитывал с университетской скамьи - по вышеизложенной причине. Лень. Не хотелось трудиться, даже зная, что часто, хотя и не всегда, такой труд окупается многократно. И вот перечитал - отчасти случайно.

В университете воспиятие этой Пьесы было во многом предопределено сопутсвующими комментариями и статьями. Речь даже не о профессиональных шекспироведах, вроде Аникста, Стороженки или Розанова и десяткам им подобных, написавших, кстати, отличные статьи, но по преимуществу текстами людей вроде Гёте, Шопенгаура или Шестова, авторитет которых был для меня тогда непререкаем. А ведь кто только из классиков об этой пьесе не писал....И все (даже Толстой))) - ярко и убедительно. Я читал Гёте и думал, что он прав, Шопенгаура - что он....ну, и так далее.

И вот, перечитал. Внимательно, спокойно.
И выскажусь лишь только об одном))) О "главной загадке этой пьесы". О том, почему Гамлет медлит.
Наверное, не я первый пришёл к таким выводам, за четыре века уж кто-нибудь до этого додумался, но на сей раз я читал без подсказок.

Во-первых, он дважды прямо говорит о той проблеме, что заставляла его медлить по крайней мере добрую половину действия.
Призраки в представлении современников Шекспира делились на честные, и на восставшие из могилы силой ада для того, чтобы, сбив с толку, руками добрых христиан творить зло. Поэтому слова призрака нуждались в проверке и подтверждении, для чего Гамлет и организовал спектакль с "Убийством Гонзаго" в присутствии Клавдия.
Но и король, со своей стороны, от подозрений, совпадающих со сказанным Полонием "Though this be madness, yet there is a method in it..." после спектакля приходит к убеждению, что его племянник "не столь безумен, как недоброе удумал". После этого обоим становится ясно, что в живых остаться может только один, и к необходимости мстить за отца добавляется чувство самосохранения. Но Гамлет не был бы Гамлетом, если б пошёл на убийство из опасений за собственную жизнь.
И он не убивает молящегося Клавдия, ибо не хочет отправить его "прямо на Небеса", в то время как его отец "погиб без исповеди и причастия".
Затем Клавдий отправляет его в Англию на верную, казалось бы погибель, развеивая тем самым последние сомнения относительно собственных намерений.

И всё же все эти объективные трудности не объясняют вполне бесконечных промедлений и сомнений. В конце концов Гамлет не однажды вслух ругает себя за них, как мешающих выполнить волю отца. И здесь мы подходим к тому, из чего родился этот текст.

Гамлет осознаёт всю остроту дилеммы: необходимости справедливости и неискоренимости зла. Вера в справедливость возможна только при ограничении горизонта ближайшими последствиями. В конкретном случае зло обретает конкретное выражение, и в человеческих силах его пресечь. Последнее и есть справедливость. Более того, отказываясь её восстановить, любой человек оказывается не над схваткой и не вне схватки, но на стороне зла.

Но и восстановив справедливось доступными нам на этой Земле способами, мы сами обречены творить новое зло.

А мой подъём пред смертью — есть провал.
Офелия! Я тленья не приемлю.
Но я себя убийством уравнял
С тем, с кем я лёг в одну и ту же землю.

Глядя вдаль, и мысленно прослеживая цепь последующих событий, мы понимаем, что никакие наши поступки не изменят баланса Зла и Добра в этом мире.
Об этом он говорит в знаменитом монологе.

И это - правда.

Осень


На даче нет ничего непривычного, но всё же некоторые вещи, рутинные в городе, здесь звучат диссонансом. Особенно, когда я один.

В Москве я не замечаю неба. Оно присутствует, как функция погоды, серое, низкое, облачное. Даже на Рождество, когда оно распахивается в бесконечность, разбрызгивая холодный свет Луны и звёзд по снегу, смотреть на него неудобно. Холодно, электрический свет, пробиваясь сквозь который мерцание светил становится размазанным и тусклым.

Не только небо. Шорох листвы, гудки локомотивов, а в ночные часы, когда гаснут уличные фонари, здесь темно, почти как в настоящей деревне.

Сентябрь вернул в город детвору и наименее стойких, стало тише, малолюднее, прохладнее.
Привычные для городского быта радиопрограммы диссонируют с окружающим здесь миром. Политческие страсти и попса не монтируются с местным воздухом. Лучше слушать негромкий джаз или классическую литературу на радио "Звезда".
Ещё лучше выключить приёмник.
И тогда из прошлого являются тени друзей, канувших в безвозвратное прошлое.
Сны и память - удивительные вещи. Произвольно оживают детали, сюжеты и ощущения, которые в привычном течении жизни я не вспомнил бы при всём желании.
Тихая пристань заброшенных воспоминаний.

Лунные тени.

Как обычно этим летом по четвергам выехал к маме на дачу.

И месяц с правой стороны
Сопровождал мой бег ретивый.

Тут, однако, не месяц, а полная луна стучалась в лобовое стекло. Ехал с открытыми окнами, тёплый вечер носился по салону. Вырвавшись на простор, где деревни чередуются с лесами и перелесками, сообразил, что древняя примета может быть истолкована совсем просто. Середина августа, лето проходит, жарких дней осталось мало...В 17-и километрах дальше по трассе - прозрачное лесное озеро.
В этом году я не купался ночью и очень давно не купался ночью один.
На часах ещё не было ещё 11-и, шлагбаум оказался открыт, я чуть прибавил и через полчаса был неподалёку.
За железкой прокатился по подсохшему асфальту, свернул на просёлок, переваливаясь по ухабам и брызгая светом фар по стволам сосен, подъехал к зеркальной глади озера, вышел и поплыл в полном одиночестве по лунной дорожке, колыхавшейся на тёмной прохладной воде. Тишина. Только поезд в отдалении простучал по рельсам, да на противоположном берегу сквозь оранжевую ткань мерцал свет ночника в палатке туристов.
Редкий случай, когда реальность оправдала мечту.

Р.S. Луна ещё светит, вода ещё тёплая....Думайте.

Спокойной ночи.



Image result for лесное озеро ночью

Сложности коммуникации

Друзья и родственники эту историю слышали много раз, но она показательна, поэтому решил выложить её на всеобщее обозрение.

Случилось это в Лондоне лет 20 с лишним назад.
Я был начинающим преподавателем и очень боялся признать, что что-то я в английском не знаю, или чего-то не понял.

Хозяйка дома, где я тогда жил, уехала по работе в США, и на несколько дней оставила меня одного.
Поздним утром слышу стук скобы в дверь. У англичан до сих пор дверные "молотки" весьма популярны. Открываю - на крыльце человек неопределённого возраста и мутной наружности, цвет лица которого выдавал неудержимую тягу к спиртному. Впоследствии оказалось, что это местный попрошайка, предлагающий жителям квартала за несколько фунтов помыть окна.
В первом вопросе я разобрал имя хозяйки, и умозаключил, что гость интересуется, дома ли она. Сказал, что хозяйка в США.
Замечу, что он меня понимал хорошо, чего никак нельзя сказать об обратном процессе.
Уходить гость явно не хотел, и после небольшой паузы произнёс короткую фразу, которую я не понял. "Pardon?" - переспросил я, как вежливый и воспитанный собеседник. Он произнёс ту же самую фразу. Я вновь ничего не понял. "Sorry?" - попробовал я донести своё замешательство чуть иначе. Загадочная фраза прозвучала вновь.
Последовало несколько попыток, когда я, наконец, разобрал её часть, сводившуюся к первому школьному знанию об английском языке: человека интересовало моё имя. С неописуемой радостью я сказал: "My name is Alex, what's yours?" Что переводится: "Меня зовут Алекс, а как Вас?"

Прежде я никогда не видел, чтобы человек менял цвет кожи, подобно каракатице или осьминогу. Лицо моего собеседника преобразилось, и однотонно лиловый алкоголический цвет местами перетёк в бледно-голубой, местами в тёмносиний, в иных точках в малиновый и серый, причём эти цветовые пятна медленно перемещались по поверхности, как на цветомузыкальном шаре.
Шок, произведённый моим вопросом на собеседника, оказался столь силён, что следующую попытку я понял "на раз".
Оказалось, что он 5 (ПЯТЬ!) раз повторял одно и то же: "My name is Ken, what's yours?" (Меня зовут Кэн, а Вас как?).
Мой ответ читателю уже известен.
Вернувшаяся из США хозяйка выслушала рассказ не без удовольствия. Во-первых, сама история показалась ей забавной, во-вторых, она увидела положительный момент в том, что Кэн заметил присутствие в доме мужчины, и, следовательно, будет реже клянчить на пиво, а, учитывая исключительную тупость собеседника, возможно, вообще прекратит такие попытки.
А мне она сказала: "Тебя интересовало, как говорит настоящий кокни. Вот, ты и услышал".Image result for лондон